New Games Corporation

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » New Games Corporation » Библиотека » Т.П. Григорьева "Дао и Логос"(встреча культур)


Т.П. Григорьева "Дао и Логос"(встреча культур)

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

Отрывок.
  Глава 1
ВОЗВРАЩЕНИЕ
                                                           Проходит лик мира сего.

                                                                                   (Достоевский)

Возникали, исчезали и вновь ставились вопросы: "Что есть Человек?", "Что есть Истина?" . Ответы были, но их благополучно забывали по причине короткой памяти. Потому и называли их "вечными", что не имели эти вопросы четкого ответа. Вспышки мысли порой освещали горизонт, но хомо сапиенс зажмуривал глаза и продолжал идти не туда или шарахался в сторону.

Удивительно ли, что на исходе XX в. звучат, только более тревожно, те же вопросы: "Что есть мир", "Что есть человек", "В чем его предназначение", "Как они связаны между собой – мир и человек", "Что бывает, когда эти связи нарушаются"? Может быть, инстинкт светобоязни мешал просветлению умов? Как животные боятся огня, так непросветленный ум боится света. Страх перед беспредельным, перед бесконечностью, неопределенностью, страх заглянуть в себя бывает сильнее инстинкта жизни. А почему? Люди страшатся одиночества, боятся остаться наедине с собой, увидеть себя без маски, такими, как есть. Оттого ищут занятий, законов, сотоварищей. А может быть, не стоит бояться, может быть, в глубине человек лучше, чем на поверхности? Может быть, за тысячелетия в нем накопилось не только плохое, но и хорошее? Говорят же на Востоке: "Каждый человек – будда, просветленный, только не каждый понимает это".

Настало время ответить на эти вопросы, чтобы выжить, не впасть в изначальный Хаос. И опять вопрос: "А изначален ли Хаос?". Если Хаос изначален, то плохи наши дела, ибо "все возвращается на круги своя", или, по Лао-цзы, – дао возвращается к своему истоку. Значит, стоит задуматься, что же было в Начале, если все к нему возвращается. Есть время забывать, есть время вспоминать забытое, время прощания с прошлым и время возвращения к нему. Но "времени больше нет", или оно дает последний шанс: познаешь себя – останешься жить, не познаешь – исчезнешь с лица земли. В предощущении этого напрягается память, до сих пор не очень себя утруждавшая: "Иссохшее русло реки не знает благодарности к своему прошлому"  или, как говорили древние: "Если чтить предков, с моралью у народа будет все в порядке" ("Луньюй", XI) .

В преддверии XX в. мир пребывал в горячке. Те, кто ощущал приближение кризиса, взял на себя бремя вины и ответственности. Разуверившись в будущем европейской цивилизации, вопреки фактам, вопреки ее умопомрачительным и именно помрачительным успехам, лучшие умы Запада и Востока решились преградить путь мировой эпидемии, иссушающей русло человечности . Похоже, русло начинает оживать, увлажняются его берега.

Век назад их было не так много, радетелей Истины, решившихся на поединок с мировым злом, но сила их провидения была столь велика, что мир не мог их не услышать. "Одумайтесь!", "Опомнитесь, пока не поздно!", "Так жить нельзя!", – они били тревогу, опасаясь, что сила тьмы справит тризну по земле, загубит все, позволяющее человеку выживать в самые тяжкие времена. Нельзя сказать, что их призыв дошел до сознания, но мир прислушался, а потом понял, что тревожились они не напрасно. Поначалу их было немного, но у каждого народа – свой глашатай Истины: Толстой – в России, Тагор – в Индии, Окакура Какудзо – в Японии, Ромен Роллан – во Франции. Братство людей, прообраз будущего, хотя соратники могли не знать друг друга. И все же это было братство, одна семья, объединенная болью за людей. Тагора касалось все; он переживал злонамеренное истребление культуры Ирландии и муки Дж. Бруно. "Я не знаю, как поешь ты, наставник: Я слушаю в безмолвном изумлении. Ты сделал меня другом тех, кого не знал я доселе. Ты ввел меня в жилища, доселе мне чуждые. Ты приблизил далекое и чужого сделал мне братом". Их голоса слышались с разных сторон и звучали в унисон, один голос эхом отзывался да другой.

На берегу всемирного океана
Дети собираются .

Они ощущали себя сынами человеческими, чувствовали, как сыны человеческие, ответственность за преступления, творимые на земле, будто слушая голос древних: "Сыны человеческие, доколе отягощаете сердце свое, зачем любите суету и ищете ложь?"

Это было время пробуждения Индии. Вивекананда взывал к современникам: "То, чего сегодня ждет весь мир и, быть может, низшие классы больше, чем высшие, невежественные больше, чем аристократия ума, угнетенные больше, чем угнетатели, – это грандиозная идея духовного Единства Вселенной".  В 1893 г. Вивекананда приехал в Америку, и на парламенте религий в Чикаго 27 сентября произнес свою знаменитую речь: "Каждый должен проникнуться учением других, не переставая культивировать свою индивидуальность и развиваться сообразно своим собственным законам... На знамени каждой религии будет скоро начертано, невзирая на ее сопротивление: "Взаимопомощь, а не борьба. Взаимное проникновение, а не разрушение. Гармония и мир, а не бесплодные дискуссии" . Но как избавиться от тотальной разъятости? Еще Р. Роллан сетовал: "Огромное большинство наших европейских умов запирается в своем этаже Жилища человека, и хотя этот этаж полон книг, пространно повествующих об истории этажей прошлого, – остальная часть дома кажется им необитаемой; они не слышат ни снизу, ни сверху шагов своих соседей минувших веков, которые упорно продолжают жить. В мировом концерте все века, прошлые и настоящие, составляют оркестр и играют в одно и то же время. Но каждый прикован взглядом к своему пюпитру и к палочке дирижера: он слышит только свой инструмент" .

Что-то должно было произойти, чтобы люди услышали друг друга. А пока своими одинокими силами радетели Истины старались сбить пламя мирового пожара и призывали раскрыть двери и окна, снять перегородки национальных и социальных. преград, чтобы сообща бороться с бедой. Каждый из подвижников знал, что предотвратить мировой пожар можно, лишь зная Истину и следуя ей.

Но что такое Истина, которой в Индии поклоняются как Богу? И не только в Индии. Можно вспомнить евангельскую максиму: "И познаете истину, и истина сделает вас свободными" . По Августину, Истина "не возникает, а остается такой, какова есть, какой была и какой всегда будет" ("Исповедь Блаженного Августина") . Истина, истинно-сущее, истинная реальность – праоснова Бытия, разные философы и мудрецы называли ее по-разному, но суть ее от этого не менялась. Истина – то, что все равно будет. Мир живет по имманентным ему законам, и человеку, плоть от плоти порождению природы, предназначено следовать ей. Если он этого не делает, то теряет связь с миром и рано или поздно отторгается им за ненадобностью, уступая место другим, более понятливым, высокоорганизованным существам. Если так случится, то человек не оправдает своего назначения и его тяжкая История окажется безответной, бессмысленной.

0

2

Возомнив себя "вольноотпущенником природы" задолго до того, как И. Г. Гердер нарек его этим именем, человек привык игнорировать природные законы, и все в мире стало расползаться по швам. Человек не сразу это заметил, а лишь тогда, когда уже нельзя было не заметить, когда пропасть, разделившая его с миром, стала угрожать его жизни, когда он ощутил себя в этом мире потерянным, ненужным, одиноким, но еще не осознал себя виновником случившегося. Он упрекал Природу, Бога, от которых давно отступился, только не себя. Как же! Царь природы – вне подозрений! Мог ли он – всесильный, всеблагой – быть причиной собственных недугов? И истово искал причины вовне, посчитав себя жертвой очередного вывиха Истории, на сей раз научно-технического прогресса, пренебрегшего человеческой сутью.

Но философы говорят – каков человек, таков и мир, и каков мир, таков и человек, его создавший. И если нынешняя цивилизация чем-то его не устраивает и он сам ее называет бездуховной, механической, "дьявольской", то остается понять, почему сотворенное им детище таково. Обожествив науку и технику, соблазнившись материальным (строго говоря, тем, чем Сатана искушал Христа), на место духа поставив выгоду, человек удивляется – почему же мир утратил свою духовность. Есть мнение, что иначе и быть не могло, что нравственные потери были неизбежны при задаче покорить природу (победить ее, а не себя). Все происходит за счет чего-то, все требует жертвы. Нужно было высвободить энергию для технического рывка, сулившего удобства и барыши. Но почему же после этого не пришло ощущение внутреннего благополучия? Деньги делают деньги, "люди гибнут за металл" (на удивление Сатане). Если ради прогресса закладывается душа, то о чем тут говорить! От такого прогресса блага не жди, а жди нечто ему противоположное. Этим были обеспокоены и русские подвижники начала века. О них не принято было упоминать последние шесть десятилетий, хотя русские философы защищали Историю и Человека, веря в разумность Жизни, в присущность Логоса бытию, унаследовав от Толстого и Достоевского их всемирную чуткость.

Для человечества не безразлично, кем и во имя чего созидается прогресс . Мир сотворенный неизбежно несет на себе печать творца. Думали, во имя прогресса можно поступиться чем угодно, окупится: во имя благой цели, светлого будущего все средства хороши. Но Света не появилось, а сгустилась Тьма. Так было во все времена, когда одно приносили в жертву другому, даже не задумываясь над тем, имеет ли кто на это право в глубинном смысле, решая судьбу не только другого человека или народа, но и другого языка, другого обычая, наконец.

Алгоритм, заложенный в машину "прогресса", продолжал действовать на свой лад. Созданные злой волей или подневольным трудом вещи, воплотившие дух своих создателей, сказывались разрушительно на человеке. Вещам не безразлично, кто их творец, какие цели он преследует. Вещи несут на себе образ своего создателя и распространяют вокруг его волю. И потому сама по себе высокая организация труда, скажем, в фашистской Германии не могла обеспечить нормальный тип человеческих отношений.

Простая, казалось бы, истина: не только бытие определяет сознание, но и сознание определяет бытие, а нелегко дается. Каково сознание, таково и бытие, и мы в этом убедились на собственном опыте. Все в мире едино, и ни одну сторону нельзя умалить, чтобы не пострадала другая. Диалектическое мышление – удел развитого ума, а если его нет, то и диалектики нет, а без нее любая идея мертва, ибо парадокс – закон жизни.

На Востоке не возникли условия для рождения "фаустовской души", истоки которой лежат глубоко – в идее богоподобного человека и богоборчества, в вызове богам и природе греко-римского мира. Если существовало представление о конечном, замкнутом космосе, то не могло не появиться и желания преодолеть эту замкнутость.. Если существовало представление об изначальности "власти" (архе) и о необходимости преодолевать косную материю, то оно не могло не привести к тому, к чему привело. Восток сам по себе не встал на путь научно-технического прогресса, там не было научных революций западного типа, позволивших Западу вырваться вперед и диктовать всему миру свои условия. Но проницательные умы Индии, Китая, Японии отнеслись к европейской цивилизации настороженно уже потому, что она утверждала себя силой, и предостерегали против подражания Европе и Америке. То, что европейцу казалось само собой разумеющимся, поражало ум восточного человека. Тагора восхищала мощь европейского ума и богатство европейской культуры, но он видел и бездуховность ее цивилизации: "Запад систематически умерщвлял свою моральную природу в целях заложения прочного фундамента для своих гигантских абстракций производительности... Истина в том, что наука не совпадает с человеческой природой, она есть только знание и умение" .

Тот тип цивилизации, который приводит к порабощению одного другим, обречен на вымирание, как обречено на вымирание все противоречащее Истине, не укорененное в Бытии, – всякое искусственное образование, не сообразуемое с мировым Путем. И потому такую цивилизацию называли бездуховной, механической и на западный манер – "дьявольской" . Подвижники предупреждали соотечественников, чтобы они не возлагали на нее надежд, ибо успехи ее кажущиеся. "Мы видели, как при всем се хваленом человеколюбии цивилизация не раз сама оказывалась величайшею опасностью для человека, гораздо более грозною, чем внезапные нападения диких номадов, от которых страдали люди в прежние времена. Мы видели, как цивилизация, гордившаяся своим свободолюбием, создала худшие формы рабства, чем когда либо прежде существовавшие в человеческом обществе" [. Эти строки Тагор написал в предчувствии эпидемии нацизма. Его соратник по духу, японский подвижник мира Окакура Какудзо в своей знаменитой "Книге о чае" (1906 г.) взывал к здравому смыслу. "Моральная геометрия" японцев учит "и при каких обстоятельствах не терять присутствия духа, не нарушать гармонии вещей., Но народы мало пока понимают друг Друга, и это непонимание приводит к тяжким последствиям. В главе "Чаша человечности" Окакура вместе с тем дает возможность прикоснуться к таинству красоты, скрытой, повседневностью, и ощутить ее единящую силу. "Нормальный человек Запада – лоснящийся самодовольством – видит в чайной церемонии еще одну из тысячи и одной причуды, которые служат ему доказательством наивности, детскости Востока. Он смотрел на Японию как на варварскую страну, в то время как она предавалась мирным искусствам, и он стал называть ее цивилизованной с тех пор, как она устроила кровавую бойню на полях Маньчжурии. В последнее время любят вспоминать о самурайском кодексе (бусидо) – Искусстве Смерти, которое учит наших солдат умирать без оглядки, но почему-то мало кто проявляет интерес к чайной церемонии, которая позволяет судить о нашем Искусстве Жизни. Да останемся мы варварами, если наше приобщение к цивилизации зависит от позорного превознесения войны"  .

0

3

Дальше Окакура Какудзо выходит на мировую арену, и слова его звучат пророчески: "Небо современного человечества в буквальном смысле сотрясается от борьбы Циклопов за богатство и власть. Мир движется вслепую в тени самомнения и вульгарности. Наука продается, потому что совесть и благожелательность принесены в жертву выгоде. Восток и Запад, как два дракона, мечутся в море невзгод, тщетно пытаясь отыскать жемчужину жизни. Нужно, чтобы вновь явилась Нюйва  и залатала разрывы в небе, мы ждем прихода великого Аватары. А пока дайте нам спокойно вкушать наш чай и любоваться бамбуковой рощей в бликах полуденного солнца, прислушиваясь к журчанию родника и к шороху сосен, которые чудятся нам в звуках булькающей в котелке воды. Позвольте нам наслаждаться мимолетностью и чарующей бесполезностью вещей" .

Окакура Какудзо, вспоминает Р. Роллан, встречался с Вивеканандой: "Ему была еще суждена большая радость. Его посетил знаменитый гость: Окакура (в конце 1901 г.). Он приехал с японским настоятелем буддийского монастыря Ода и пригласил его на будущий Конгресс религий. Встреча их была трогательной. Оба почувствовали свое родство. "Мы – два брата, которые обретают друг друга, придя из самых противоположных далей..." Оба они, взаимно любя друг друга и признавая величие своего общего дела, знали в то же время, что оно для обоих различно. У Окакура было свое царство – царство искусства" .

Зов подвижников не повернул умы к свободе, хотя и заронил сомнение в правомерности существующего. Толстому верили миллионы (не только в России), но мир не встал на путь ненасилия, и Зло свершилось. Зло невиданного масштаба: две страшные, изначально бессмысленные войны подвели итог "Воли к власти", ознаменовав последнюю ступень восхождения или нисхождения помраченного духа, возжелавшего "бесконечности", мирового и вселенского господства любыми средствами. Мир был залит кровью, по "бесконечности" не получилось. В хаосе событий еще мало кто мог разобраться, но и мало кто из мыслящие не пережил потрясения.

Историю лихорадило. Она давно уже не следовала естественному пути, а делалась, вершилась в навязанном ритме и, как загнанная лошадь, нуждалась в покое. От нее многие отвернулись, как от дикой, неуправляемой, занесшей их совсем не туда, куда бы хотелось. В наши дни это чувство обострилось.

Что-то с нами творится не то.
Может, выбран неверный путь?
Или где-то вкралась ошибка,
но где и какая?

А ведь все идет как по маслу,
хотя дорожные знаки
ясно говорят,
что мы движемся не туда.

Когда лихорадочный поиск
не вскрыл причину ошибки,
встал вопрос:
а не в нас ли самих причина?

Это стихи Г. Грасса. Казалось бы, куда яснее. Но нот, больше смерти боится человек заглянуть в себя, увидеть, что там, за пределом видимого.

Потом перестали искать,
где ошибка
и в чем ее корень.
Отпада проблема вины
и виновных.
Ибо ясно – все виноваты.
Как никогда, спокойно
идем не туда, надеясь,
что ошиблись дорожные знаки
и все опять обойдется .

Историки вещают об "ужасе истории" . Подвижники предупреждали: если обезличить человека, сделать его орудием, начнется братоубийственная война. "Если вы стремитесь заставить меня заняться избиением человеческих существ, вы должны разрушить во мне целостность человечности путем известных приемов, которые умертвят мою волю, заглушат мои мысли, автоматизируют мои движения, и тогда путем разрушения этой сложности личного человека получится та абстракция, та губительная сила, которая не имеет отношения к человеческой правде и поэтому легко становится грубой и механической" . Прежде чем устраивать мировые бойни, нужно было доказать их необходимость, оправдать высшей целью. Во имя Идеи мирового господства перерубить корни, соединяющие один народ с другим, человека с человеком, наконец, человека с самим собой (от Природы то давно уже отлучили, следующий шаг – отлучение от самого себя, каким его природа, приобщенная к Красоте и Разуму, сотворила). Нужно было провести поистине титаническую работу опустошения, уничтожить накопленное веками и хранящееся в памяти, истребить совести, ум – все, над чем веками работал дух. "Ничего святого!" – значит"Все дозволено!".

Однако ни один нечестивый замысел почему-то не мог осуществиться, хотя для этого все было пущено в ход, приносились без счета человеческие жертвы. Не потому ли, что логика этих амыслов находится в противоречии с логикой еще неведомых нам законов Бытия (не той Эволюции, что зависела от непросветленного сознания, а той, которая от него не зависит)? Низвести сверх меры одно, чтобы возвысить сверх меры другое (по принципу рычага – "или-или"), – чтобы стать абсолютным господином над миром, над всей тварью земною, нужно сделать другого абсолютным рабом. Такова логика примитивного сознания – если можно урвать, почему бы не урвать; логика тоталитарных режимов, порождаемых обезличенной массой. Эту логику не зря называют "дьявольской", ибо она низводит человека до нечеловека.

Крайности сходятся: абсолютный господин столь же нечеловек, как и абсолютный раб. Но Природа не терпит несуразиц. Не для того она столь долго трудилась над Человеком, положив ему быть ее Мерой, чтобы вдруг лишиться ее навсегда. И потому у нечестивых замыслов по большому счету нет шансов, если, конечно, сам человек не откажется от себя окончательно, не предаст себя и если у Природы не лопнет терпение. Того, кто следует нечеловеческой логике, она рано или поздно отбрасывает как ненужный балласт, мешающий ее живому ритму. Того, кто нарушает Меру самой природы – положим, кому-то захотелось повернуть солнце вспять (и такое бывало), – она ставит на место. Если и это не помогает, находит себе новую Меру.

Иначе говоря, обречено на вымирание все то, что не имеет природного оправдания, не следует Истине, не укоренено в Бытии (о чем не ведают вершители социального произвола). Человеку остается осмыслить этот Закон, через "вспоминание", как говорил Платон, ощутить, какую разумную силу он таит в себе, понять, что удерживает мир в равновесии, позволяет человеку выживать, падая, подниматься и продолжать Путь.

Словом, История внушает не только ужас, но и Надежду, даже уверенность в том, что все наладится, если человек познает себя, поймет природу "как бы двойного бытия" – что есть Нечто от него не зависящее, но для него благоприятное. Одни называли это Дао, другие – Логосом, третьи – Законом Эволюции, и все называли Истиной. Собственно, не в слове дело, важно, что Нечто существует, что оно имманентно природе человека. Нужно лишь научиться внимать этому. Если Истина есть некий объективный закон, порядок вещей, то остается понять и довериться ей. Все непричастное Истине, оторванное от Бытия, лишенное корней и потому неживое, иллюзорное, сколь бы ни казалось могучим, обречено на гибель, а все причастное ей, сколь бы ни выглядело слабым, хрупким, будет жить, ибо укоренено в Бытии. "Неправда, вырастая в могущество, все же никогда не вырастет в правду" . Такова Воля Бытия, давно алчущего встречи с Волей Человека.

0

4

Пережившее братоубийственные войны, потрясенное тоталитарными режимами сознание не могло не задуматься над причинами того, почему общественное развитие не следует путем, предписанным теорией, а поворачивает совсем не туда, куда полагалось бы, что в значительной мере подорвало исторический оптимизм. В то же время разочарование в прежних взглядах заставляет искать выход, вторгаться в тот пласт Истории, который раньше оставался вне поля зрения, хотя и обусловлен человеческой природой. Так или иначе, общественное мнение убедилось, что нельзя безнаказанно попирать законы естественного развития, идет ли речь об экологии природы или экологии культуры. Такие понятия, как честь, совесть, сострадание, способность откликаться на беду другого, более не кажутся анахронизмом, по крайней мере тем, кто еще способен что-то понимать. Чистый рационализм не удовлетворяет человека, ощутившего себя "голым в пустыне", несмотря на изобилие вещей. Внимание к внешнему притупляет внимание к внутреннему, прибыльно вовне – пусто внутри, в результате при внешнем благополучии возникает состояние внутренней опустошенности.

Уже говорилось, что примитивное сознание мыслит по принципу "рычага" – чем выше одно, тем ниже другое, одно существует за счет другого до полного исчерпания последнего. А это противоречит законам природы, где все уравновешено. Потому и внешнее благополучие не в радость, если с ним не в ладу душа. Отсюда внутренняя тревога, ощущение неблагополучия Целого. Это может быть и на уровне инстинкта, – можно и не понимать, а ощущать, что что-то неладно. И получается – все, казалось бы, есть, а покоя нет, душа не на месте, томится, как в темнице, и рвется на волю (если, конечно, она осталась, не запродана). Значит, не то душе надобно, и ничего с этим не поделаешь, разве что вовсе от нее отказаться, как уже не раз бывало. Но ничего хорошего из этого не получалось. Если для Фауста как-то сошло (так по крайней мере казалось Гете), то с Лёверкюном дело совсем уж плохо: продавший душу теряет разум. Видимо, душа и разум как-то связаны.

Значит, надо полагать, честь, совесть, благородство, чувство. собственного достоинства, без которых надеялись обойтись, как мешающих прогрессу ("быть, чтобы иметь"), нужны человеку не менее, чем, скажем, органы дыхания или кровообращения, т.е. это не блажь, а проявление психофизической природы. Нравственные моменты выполняют свою функцию в жизнедеятельности целого, и физиология (не говоря уже об экологии) теснее связана с психикой, чем принято было думать до недавнего времени. Возможно, правы древние, – эти "человеческие" качества имманентны природе, и кто теряет их, теряет связь с Целым, становится изгоем, даже не "блудным", а вовсе не "сыном" (если вовремя не вернется в лоно). И получается, нет у человека другого выхода, как признать онтологическую суть нравственного веления, признать его Законом Бытия и следовать ему, чтобы не выпасть из Целого.

Полвека назад мало кто верил в реальность ненасильственного пути, в жизнь по совести, без войн, без посягательств на свободу, хотя был уже перед глазами пример Индии. Но и сейчас, когда путь ненасилия начинает осознаваться альтернативой "концу света", нет ему полного доверия. Мир слишком долго находился под гипнозом власти, верил в право сильного ("победителей не судят"), не имея дальновидения, не мог предположить, к каким последствиям приводит неправедная победа. Так, видимо, было удобнее – не утруждать свои ум тем, что не сулит прямых дивидендов ("а там хоть потоп").

У Толстого были миллионы последователей, но мир не принял его учения, не был к нему готов – к приятию мудрости ненасилия. Оно все еще казалось проявлением слабости, а слабость презиралась теми, кто полагался на "волю к власти". Ненасилие, в самом деле, бывает двух родов (как и все прочее) – истинное и мнимое: одно от недостатка силы, другое – от ее полноты. Мнимое, ложно понятое смирение, действительно, есть признак слабости, малодушия, покорности и рабства. Это не "ненасилие", а "бессилие", не принцип, а безысходность. Так же как сила, произрастающая на рабстве, не есть истинная сила, а есть оборотная сторона бессилия.

Похоже, что мир пресытился тем и другим – и насилием и бессилием – как не соответствующим человеческому Пути. Фаза "отдыха" для ума ("сила есть, ума не надо") или завершилась, или близка к завершению. Движущей силой становится Разум, Мысль: "Ум двигает материю" – "mens agitat molem". Говоря словами Вергилия ("Энеида", VI, 726-727):

Дух изнутри питает, и всею, разлитый по членам,
Движет громадою Ум и с великим сливается телом.

Кто не приобщится к Разуму, Нусу, Логосу, того уж ничто не спасет. Мир пойдет дальше, за отставшими не вернется: времени для раздумий было достаточно.

Истинная сила не нуждается в доказательствах, за ней следуют без принуждения. Если есть принуждение, значит, нет истинной силы. Подлинное ненасилие – Принцип, Мировоззрение, доступное высокоразвитому уму. Истинное ненасилие – удел сильной личности, победившей себя. Пример тому Ганди, опиравшийся на Истину.. "Глубокие корни в моем сознании пустило убеждение, что мораль есть основа всех вещей, а истина – сущность морали. Истина стала моей единственной целью. Я укреплялся в этой мысли с каждым днем, и мое понимание истины ширилось". Опираясь на Истину, на Закон Бытия, на логику Жизни, человек становится непобедимым. И напрасно подвижники, радетели Истины, впадали в отчаяние, видя, что все идет не так. (Предчувствуя приближение первой мировой войны, Р. Роллан писал в своем швейцарском дневнике: "Я подавлен. Я хотел бы умереть. Ужасно жить среди обезумевшего человечества и видеть банкротство цивилизации, сознавая свое бессилие. Самая большая катастрофа в мировой истории на протяжении веков – крах наших самых светлых надежд на братство народов".) Но жизнь возьмет свое: рано или поздно прорастает то, что таится в недрах человеческой души.

Путь Правды, "следования истине", что Ганди называл сатьяграхой, – путь не жертвы, хотя в может потребовать всей жизни, а истинного видения, прозрения, когда мир открывается человеку. Освободившись от пут неведения, человек начинает ощущать всеединство вещей: все связано между собой невидимыми нитями, и ни одну нельзя оборвать, чтобы не пострадала другая, не нарушилось Целое. Это чувство всеединства неизбежно рождает ахимсу – особое состояние души, не допускающей насилия, что требует высшего бесстрашия и мужества. "Ахимса – всеобъемлющий принцип. Все мы – слабые смертные, пребывающие в пламени химсы (насилия – Т.Г.)... Человек не живет ни минуты без того, чтобы сознательно или бессознательно не совершать внешней химсы. Уже сам факт, что он живет – ест, пьет и двигается, – неизбежно влечет за собой химсу, то есть разрушение жизни, пусть даже самое незначительное... Ахимса представляет собой единство всей жизни вообще, ошибка, совершенная одним человеком, не может не иметь последствий для всех". "Для меня ненасилие, – продолжает Ганди, – не просто философская категория, это закон и суть моей жизни" .

Исповедующий Истину становится свободным; несвободен тот, кто не видит других. Насилие по своей природе безнравственно, а безнравственный человек не может быть свободен, хотя может считать себя таковым. Но это превратно понятая свобода, самообман, порождаемый неведением, незнанием того, что есть истинная свобода, к которой извечно устремлена душа человека.

Истинно свободный ум гуманен. Одно порождает другое: просветленность – свободу, свобода – гуманность. У осознавшего иллюзорность пут нет препятствий на пути: ему ничто но метает видеть вещи такими, как они есть, проникнуться состраданием. "Тот, чье сердце не проникается состраданием при взгляде на любого, кто обладает чувствами, – не человек", – говорил шесть веков назад автор "Записок от скуки" Кэнко-хоси (1283-1350) [24].

Значит, устремляясь к Свободе, человечество устремляется к гуманности. Путь к истинному гуманизму – свобода индивидуального, никакой другой Свободы не существует кроме свободы каждого, которая дается победой над самим собой, над своими страхами и похотями, о чем говорят древние, которые были мудрее нас.

Всякое же насилие порождает лишь новое насилие, как всякое зло порождает лишь новое зло и никогда не становится добром. Древние греки и древние китайцы говорили, что вещи одного рода притягиваются друг к другу: зло к злу, добро к добру, и лишь добро врачует зло. Разве не ко времени звучат слова Августина: "Ужели любой враг может оказаться опаснее, чем сама ненависть, бушующая против этого врага? Можно ли, преследуя другого, погубить его страшнее, чем губит вражда собственное сердце?" ("Исповедь Блаженного Августина", 1.18, 29).

Ганди открылась высшая мудрость ненасилия: силой не истребить зло, не только цель не оправдывает средства, а средства и есть цель. Благая цель достигается лишь благими делами (благими же намерениями, как известно, вымощен путь в ад). Не проникшись пониманием этого, невозможно ничего понять, и прежде всего – необходимость очищения сознания от самомнения. Ганди находил опору в той традиции, которая не иссякает со временем, ибо укоренена в Бытии. Истина погибает в сетях фанатизма и догматизма (от избытка веры и от ее отсутствия), теряя связь с всеобщим. "Я никогда не делал фетиша из последовательности. Я – поборник Истины и говорю то, что чувствую и думаю в данный момент... Моя цель – не соблюсти верность прежним высказываниям, а быть верным Истине" .

Собственно, идея следования Истине, Искренности (у японцев эти понятия обозначаются одним словом – макото) в критические моменты Истории звучит особенно остро, как, скажем, у Т. Карлейля, который видел в следовании Истине-Искренности путь спасения человечества. Его не зря называли "пророком XIX века". Он писал: "Характерную особенность всякого героя... составляет именно то, что он возвращается назад к действительности, что он опирается на сами вещи, а не на внешность их"  – Поистине "дух живет, где хочет" (spiritus flat ubi vult) или где пришло его время . "Как для каждого отдельного индивида, так и для общества дело сводится только к тому, чтобы открыть истинные регуляторы вселенной, вечные законы природы в связи с данной в каждый момент задачей и действовать в соответствии с ними" . Разве это не перекликается с тем, что говорят ныне ученые?

Следовать Истине можно лишь при условии полной Искренности: "Я сказал бы, что искренность, глубокая, великая, простодушная искренность и есть первая черта в характере всех людей, сколько-нибудь героических". Но нужен не только герой, "но и мир, достойный его, который не представлял бы одной сплошной массы слуг; в противном случае герой пройдет почти бесследно для мира!" . (Гете, кстати, заметил: "Для камердинера не существует героя", а Гегель добавил: "Конечно, для камердинера не существует героя, но не потому, что герой не герой, а потому, что камердинер – камердинер".)

Видимо, Индия, не познавшая "фаустовского духа", была подготовлена к пути ненасилия. Верность Истине, традиции позволили Ганди осуществить задуманное. Невысоко оценивая свои заслуги, он добился, казалось бы, невозможного: призвал народ к ненасильственному сопротивлению и привел его к победе, дотоле неизвестной человечеству, к победе прежде всего над самим собой. Сила не могла принести Индии освобождения, а ненасилие принесло, избавив от колониальной опеки и чувства зависимости. Победивший себя непобедим, это справедливо и по отношению к человеку, и по отношению к народу. "И один в поле воин" – Человек сильнее обстоятельств, сильнее системы, если осознал себя, опирается на Истину: над ним Природа поработала дольше, чем над любой из систем. Когда человек поймет это, настанет день его освобождения.

Было немало прозорливых мыслителей, но мало кому удавалось претворить свои идеи в жизнь, как Ганди. Можно сказать, он положил начало новой исторической фазе ненасильственного мира . Время способствовало успеху. Мир устал от насилия. За последний век его было больше, чем за все предыдущие. Человек оказался перед необходимостью выбора: или он восстановит связи с Реальностью, или будет отброшен ею.

Похоже, эстафету ненасильственного мира – без войн и произвола – принимает Россия, прошедшая через небывалое в истории и необъяснимое человеческой логикой истребление творческого потенциала нации и закономерно последовавшего затем национального отупения и застоя. Теперь по логике вещей должен последовать обратный ход – пробуждение национального достоинства, расцвет Творчества. Опять-таки, по закону Целого, надо думать, все изнурительное и унизительное Россия уже пережила с лихвой. Теперь время "собирать камни" – духовно возрождаться. И есть на что опереться, много накопилось незатребованного прежде. Россия выстрадала свое право на Свободу, на выбор, но выбор, сколь ни кажется свободным, диктуется прошлым народа. Выбор в том, чему в этом прошлом отдается предпочтение, какой извлекается урок.

Часто ссылаются на речь Ф. М. Достоевского при открытии памятника Пушкину. Но теперь его слова вновь внушают доверие, и не только россиянам: "Будущие грядущие русские люди поймут уже все до единого, что стать настоящим русским и будет именно значить: стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и всесоединяющей, вместить в нее с братскою любовию всех наших братьев, а в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой, общей гармонии" . Все зависит от того, сумеет ли Россия увидеть себя со стороны и ужаснуться; пройдя через все круги ада, не убоится ли чистилища, состоится, возродится как нация, и тогда остальные народы вздохнут спокойно. Осознавший себя не причинит вреда другому. Чувство превосходства – удел неразвитого ума, при расширении сознания и национальному комплексу не будет места, ибо держится он на неведении.

Хотелось бы верить. Не случайно же на Россию возлагали надежду проницательные умы Европы и Азии . О. Шпенглер, по мысли Н. Бердяева, видел в русском Востоке "тот новый мир, который идет на смену умирающему миру Запада" . Говорят, русская литература нечто большее, чем только литература, и русская философия одновременно и нравственное учение, вселенская боль – одно в другом. Правда, наша литература более полувека развивалась вне этой традиции, вне связи с философской мыслью России, но и из этого кризиса она, похоже, выходит. Если уж есть чувство всеобщности, то перекрой ему дорогу в одном, оно проявится в другом, скажем, в научном предназначении России, в космизме Н. Ф. Федорова, К. Э. Циолковского, А. Л. Чижевского, В. И. Вернадского. А сколько мы еще не знаем и только начинаем узнавать! Согласитесь, есть в этом что-то обнадеживающее: уверовать в живое вещество, увидеть в куске минерала застывшую связь времен и верить в Ноосферу, когда и в завтрашнем дне не было уверенности.

Что и говорить, есть нечто, действительно, непредсказуемое в России, некая роковая полярность: чем больше света на одном конце, тем меньше на другом, и отсюда тоска и отчаяние – "Не дай бог с умом и талантом родиться в России!" (Пушкин). И ладно бы пропасть разделяла, так нет, все вместе – взаимная пытка; одни творят в высшем пределе, другие с таким же энтузиазмом разрушают, не ведая, что творят. В цивилизованных странах Свет распространен как-то более равномерно. И России, видимо, предстоит просвещение, и лишь просвещение спасет ее от самоистребления. Мы уже и теперь, как говорят специалисты, находимся в третьем десятке по интеллектуальному развитию. О чем еще говорить! Все остальное – следствие.

0

5

Толстой и Вернадский признавали прямую связь нравственного воспитания со спасением земли, а кто больше нас нанес ей травм? Теперь уж трудно не видеть, к каким последствиям приводит разрушение культуры, духовности – царство безнравственности. Народ, утративший нравственное чутье, внушает ужас другим народам, и тут нечему удивляться. И все же не случайно философия непротивления злу насилием созревает на почве русской культуры. Толстой выразил молчаливые чаяния России, Ганди претворил их в жизнь: "Сорок лет тому назад, когда я переживал тяжелейший приступ скептицизма и сомнения, я прочитал книгу Толстого "Царство божие внутри вас" и она произвела на меня глубочайшее впечатление. В то время я был поборником насилия. Книга Толстого излечила меня от скептицизма и сделала убежденным сторонником ахимсы". Видимо, Индия способна была принять идею ненасилия, подготовленная многовековой традицией, но истинный путь ненасилия доступен лишь. высокому сознанию, о чем Ганди напоминает своему народу: "Индия гордо заявляет о своем праве считаться karmabhumi – страной, осуществившей ахимсу, несмотря на замечательны" открытия в этой области наших древних мудрецов то, что ныне у нас именуется ахимсой, похоже на пародию. Истинная ахимса должна означать полную свободу от злой воли, гнева и ненависти и беспредельную любовь ко всему сущему. Являя своей жизнью образец истинной высочайшей ахимсы, Толстой с его огромной, как океан, любовью к людям служит нам маяком и неиссякаемым источником вдохновения".

Так переходят идеи – от народа к народу, из Индии в Китай, из Китая в Россию и опять в Индию; от прошлого к настоящему, от настоящего к будущему, и это служит мерилом их истинности и залогом Единства высшего порядка. Ложные же идеи рано или поздно отмирают. Они тоже могут увлекать народы, созидать эпохи "всемирного заблуждения", но им отпущен короткий срок, ибо они не укоренены в Бытии в отличие от истинных идей, которые рождаются Реальностью, и потому не знают умирания, как не знают и границ пространства-времени.

Те, кто мог оценить мудрость Востока, не уповали на силу, и их не смущали пророчества Р. Тагора: "Восток изменит всю-картину современной цивилизации, вдыхая в нее жизнь там, где она механична, заменяя холодный расчет человеческим чувством и стремясь не столько к мощи и успеху, сколько к гармоничному и живому развитию, к истине и красоте" . И это было" знакомо, таилось в глубинах памяти и теперь вспоминалось, выплывало из Небытия, воплощаясь в слове. В России это Знание существовало не в форме канона, пережившего тысячелетия, как в Индии или Китае, а в наитии поэтов – Тютчева, Блока" Цветаевой, Мандельштама, в поэтической по духу философии Вл. Соловьева, Н. Бердяева, П. А. Флоренского, В. Эрна.

Что уж говорить о востоковедах, которые уповали на Восток в поисках Истины. Востоковедная школа начала нашего века была одной из сильнейших: В.П. Васильев, В. М. Алексеев, Ф. И. Щербатской, О. О. Розенберг, С. Ф. Ольденбург, Ю. К. Щуцкий, Н. И. Конрад (если иметь в виду лишь тех, кто занимался буддийским регионом). В 30-50-е годы востоковедение пострадало не менее других жизненно важных наук и в этой сфере предстоит еще отдать должное подвижникам и восстановить утраченное, прежде всего культуру исследования.

Естественно, ученых-востоковедов интересовал вопрос о типе-связи "Восток – Запад". С. Ф. Ольденбург посвятил этой теме статью, предварявшую первую книгу сборника "Восток", вышедшего в Петрограде в 1922 г. Насущность проблемы, думаю, позволяет передать подробнее ее содержание: "Лихорадочно быстро идет изучение Востока и его бесконечных языков и народов, каждый год приносит новые открытия из этого мира, которые во многом являются столь своеобразными, что сперва кажется, будто между ними и Западом непроходимая пропасть.

История глубже всматривается в эти, как будто совсем новые и необычные явления и скоро замечает аналогию, сходство, "иногда даже почти тождество и потому определенно указывает, что здесь тот же общечеловеческий мир с теми же явлениями, с теми же законами развития, что человек на Востоке тоже прежде всего человек вообще. И все-таки, несмотря на это важнейшее достижение, справедливость которого мы не можем оспаривать, мы чувствуем, что на Востоке есть нечто совершенно своеобразное и отличное от нашего западного мира, и мы хотим получить ответ, почему, несмотря на то, что история человечества едина, что в ней мы не можем выделить Восток как нечто обособленное, понятия Восток и Запад остаются в нашем представлении раздельными и в чем-то несоединимыми...

Все великие достижения Востока сделаны при слабом развитии математики и наук, исследующих окружающую нас природу. Понимание природы, процессов ее жизни, жизни нашей планеты, ее солнечной системы и вообще окружающего нас мира оставалось всегда чрезвычайно недостаточным на Востоке. Развитие науки, точного знания было незначительно. Почему это было так, мы пока не знаем, ибо объяснять это исключительно властвованием религиозной стихии, конечно, неправильно... Ясно то гигантское, почти сверхчеловеческое напряжение, которое должен был сделать Восток, ясна та исключительная глубина интуиции, которая должна была обнаружиться, чтобы сделать возможным необыкновенные достижения Востока в области творчества духа: философии, искусства, даже в технике. В последней ему приходилось заменять громадным опытом слабо развитую, недостаточную теорию. Достижения Востока в указанных областях не меньше, часто даже выше достижений Запада, но основа их иная... Очень скоро Запад начинает чувствовать потребность в точном понимании явлений окружающей его природы, его не удовлетворяют здесь туманные полуответы Востока, который ищет других ответов, ставит другие вопросы, который настолько увлечен вопросами духа, что пренебрегает тем, что считает низшим и отдельным от духа – материю.

Отсюда и получается то замечательное явление, что Восток, с его изумительной мудростью, силой и красотой, на каждом шагу представляется Западу своим миропониманием каким-то младенцем или недоучкой.

Но Запад чувствует все же исключительную мощь человеческого духа, которую проявил Восток и которую никогда уже так, с такой свежестью, непосредственностью и самостоятельностью человечество не сможет проявить, ибо теперь оно уже говорит во всеоружии знания, ибо теперь остроту зрения заменил и микроскоп, и сверхмикроскоп, и телескоп, слух заменяют тончайшие и чувствительнейшие инструменты, и они же заменили осязание. Ибо теперь у нас на каждом шагу помогающие нашей работе теории – результат достижений точных наук, – наши дети на школьной скамье знают то, что было недоступно величайшим умам Востока. Мера и число проникают в глубину вещества к открывают там недоступный Востоку мир бесконечно малых, точно так же как за пределами земли они открывают мир бесконечно большого... Все это было неведомо Востоку, когда он: мощью своего ума проникал в тайны жизни, изучал и создавал понимание того, что ближе всего человеку, – самого человека. И тут мы видим на каждом шагу, как ничтожнейши наши достижения в этой важнейшей для нас области, мы чувствуем постоянно, что Восток здесь во многом сумел подойти ближе к человеку, понять его духовное творчество лучше, чем это делаем мы.

Гордые своими точными знаниями, мнящие себя первыми в мире, европейцы, столкнувшись ближе путем науки с Востоком, поняли, что справедливо это старинное чувство очарования восточным миром, что мудрость и красота его нужны нашей жизни, которая станет бледнее без них. Европейцы поняли, что только Восток показал полную духовную мощь человека, громадную непосредственную силу его мысли и чувства, которая была так велика, и без могучего оружия знания. Глубоко захваченный Западом Восток все же хранит и свои старые заветы, старые навыки, и что он сделает из них, мы еще не знаем, но хотим это знать. В старое время Восток создавал свою материальную жизнь, думал о прочности – вечности и красоте, не считаясь ни с временем, ни с затраченной силой, т.е. с ценою, в то время: как Запад стремился в своей технике достичь наибольшей экономии труда, думая при этом больше о скорости производства, чем о прочности. Кипучая жизнь Запада требовала и требует скорейшего оборота, который имел гораздо меньшее значение для Востока. Теперь и это должно измениться на Востоке, вовлеченном в мировой оборот событиями жизни. И мы стремимся узнать, как он справится с этими новыми для него задачами...

Мы уверены, что России и Западу нужно знать и древний и новый Восток, без этого знания наша жизнь беднее и одностороннее. Чтобы свершилось, наконец, давно желанное глубокое и настоящее единение Востока и Запада, необходимо полное взаимное понимание, к нему мы стремимся и хотим по мере сил ему помочь" .

И молодой В. М. Алексеев горячо верил в благотворность встречи Запада и Востока. В 1907 г. он писал, что эта встреча "откроет огромную перспективу всему человечеству. Реакция западной души на душу Востока и наоборот создаст новую жизнь, новых людей, новую культуру. Я счастлив именно этим синтезом" . Ради этой встречи мы и отправимся в путь, и нужно набраться терпения, ибо путешествие предстоит далеким и трудным, к истокам человеческой мысли. Чтобы корабль доплыл по назначению и благополучно вернулся, придется кое от чего отказаться, сбросить лишний груз, который затруднит его ход, а то и вовсе не даст сдвинуться с места. Это груз предрассудков. Отплыть с открытыми глазами и открытой душой, чтобы увидеть нечто, вселяющее надежду. Ну а кто боится качки, пусть отойдет в сторону.

Итак, начнем с простого: допустим, что мы не все знаем и что наш способ видения вещей не единственно возможный. Это европоцентристам и востокоцентристам пристало утверждать что-нибудь одно, свое, в противовес чужому – "или то, или это, третьего не дано". Но мы-то знаем, что "третье" дано и, может быть, в нем Истина, в Середине, той самой, которая "золотая". Если же следовать логике одностороннего подхода, хочешь не хочешь, уткнешься в противоречие. Скажем, одни говорят: Восток есть Восток, а Запад есть Запад, и нет между ними ничего общего, я никогда им не понять друг друга. Иные, напротив (крайности сходятся): Восток и Запад суть одно и то же, и нет между ними никакой разницы, и нечего голову ломать. Они понимают единство как единообразие, сплошную линию или плоскость – и никаких зазоров. У одних крайность в суждении от многознания (которое не составляет мудрости), у других – от его отсутствия. В общем, и те и другие препятствуют Встрече, одни потому, что в нее не верят, другие потому, что не находят разницы, не видят в ней необходимости.

Все действительно едино, но не все одинаково. (Сказано в Писании: "Все воскреснем, но не все изменимся" (I Кор., 15, 51).) И потому едино, что неодинаково. В древности и в средние века знали: в единообразии нет жизни и, естественно, не может быть единства. Ради данной Истины всходили на костер: "Этот материальный мир не мог бы быть прекрасен, если бы состоял из вполне подобных частей, ибо в сочетании различных частей проявляется красота и в самом разнообразии целого она состоит... Разнообразие и противоположность не препятствуют высшему благу целого, так как оно управляется природой, которая подобно предводителю хора направляет противоположные, крайние и срединные голоса к единому, наилучшему, какое только можно представить себе, созвучию" . И Гераклит говорил: "Противоречивость сближает, разнообразие порождает прекраснейшую гармонию, и все через распрю создается" (В 8) .

Однако и в 80-х годах XX в. приходится доказывать старую, как мир, истину: без многообразия нет единства (хотя за нее уже не нужно всходить на костер, требуется лишь призадуматься немного). Я бы не стала столь горячо напоминать об этой, если бы не видела в превратном понимании единства источник многих наших бед – и национальных, и социальных – и если бы лично не столкнулась с этим (хотя до костра не дошло).

Судите сами! На протяжении почти двух десятилетий я упрямо твердила: Восток и Запад – суть одно, две половины, сообщающиеся между собой как взаимодополняющие стороны. И на протяжении тех лет меня, мягко говоря, упрекали в противопоставлении Востока и Запада. В чем же причина аберрации зрения, когда одно принимают за два при полной трезвости ума? Вопрос серьезнее, чем может показаться на первый взгляд. Много ли увидишь, если смотреть одним глазом, далеко ли уйдешь на одной ноге? И откуда эта неуемная страсть к раздвоению и пониманию навыворот, лишившая человека покоя?

Приведу еще один пример, более вопиющий. Пожалуй, мало кому так не повезло в этом отношении, как Р. Киплингу. Кому не памятны его слова:

Запад есть Запад, Восток есть Восток,
И с места они не сойдут...

Но Киплинг имел в виду другое, противоположное. "И с места они не сойдут", а в подлиннике сказано "эта пара (или "эти двое" – twain) не встретится", и мысль не закончена, стоит занятая. Не вообще не встретятся, а "пока не предстанет Небо с Землей на страшный господень суд". И опять – не "страшный", а "великий" (great), нелицеприятный, надо полагать. Для Киплинга в этом, видимо, не было ничего предосудительного, т.е. после какого-то момента Встреча состоится, пусть одни называют этот момент "божьим судом", другие – нравственным пробуждением, третьи – новым мышлением. И ведь точка вновь не поставлена, значит, мысль не закончена. Читаем дальше:

Но нет Востока и Запада нет,
Нет наций, различья, границ,
Если двое сильных мужчин,
Рожденных в разных концах земли,
Станут друг к другу лицом .

Разве этим не все сказано? Не будет границ, если люди станут друг к другу лицом. Ради этой, дважды повторенной мысли и написал Киплинг свою "Балладу о Востоке и Западе". И он ли виноват, что сознание по привычке переиначило смысл, воспринимая мир по-своему, скажем, недоброжелательно. То, что укоренено в обыденном сознании с давних пор, изживается с трудом , но изживается непременно по мере расширения представлений, преодоления "образа врага", чуть не стоившего человечеству жизни.

Я вспомнила Киплинга не ради восстановления справедливости и его оправдания – он в этом не нуждается, нуждаемся мы – в возрождении способности видеть вещи такими, как они есть, а не как подсказывает "усеченное" сознание. Когда-то одно разделили на два по необходимости, потом – по инерции. Но подобное деление не может быть бесконечным, где-то должен быть предел, предел Целого. К тому же одна половина никак не хочет обходиться без другой (как свет без: тьмы, вдох без выдоха), они ищут и находят друг друга. И об этом говорили греки, скажем, Платон: "Вот с каких давних пор свойственно людям любовное влечение друг к другу, которое, соединяя прежние половины, пытается сделать из двух одно и тем самым исцелить человеческую природу" ("Пир", 191 Д). Таковы же рассуждения Эмпедокла о Любви-Дружбе и Вражде-Ненависти, Чередующихся состояниях мира ("О природе", 17):

Сей беспрерывный обмен никак прекратиться не в силах:
То, Любовью влекомое, сходится все воедино,
То ненавистным Раздором вновь гонится врозь друг от друга.

Таков закон жизни: есть время сходиться, есть время расходиться. Два состояния чередуются, сменяя друг друга, но уникальность нынешней ситуации в том, что поворот к Дружбе, к соединению начал, может не успеть совершиться, и парадигма Вражды примет необратимый характер. Потому и встревожены голоса тех, кто способен видеть. Их не так много, взывающих к памяти, способных понять, что мир закончит свое существование на физическом уровне, если не изменится на духовном, если не расширится сознание. Говорили же древние: "Небольшое заблуждение изменяло направление; великое заблуждение изменяло (человеческую) природу" ("Чжуан-цзы", гл. 8) .

В этой ситуации немалая доля ответственности лежит и на востоковедах, ибо восточная форма знания, целостный подход приобретают ныне особую актуальность. Впрочем, всем хватит работы по восстановлению истинного лика прошлого. Существование человечества, действительно, пришло в прямую зависимость от того, научатся ли люди думать по-новому, а попросту говоря, научатся ли думать вообще. Создается впечатление, что лишь немногим это удается; может быть, отчужденное от человека сознание перешло в науку и технику, покинуло человека, и Ум смирился со своим функциональным назначением, хотя наука и техника – лишь подспорье в решении человеческих проблем. Если не так, откуда ощущение "конца" при триумфе научно-технической цивилизации? Почему при обилии вещей жизнь не радует человека, напротив, внушает опасения, и чем дальше, тем больше?

Потребность в "новом мышлении", природа которого пока не осмыслена, видимо, можно объяснить необходимостью воссоединения того, что веками находилось в разъятом состоянии. Все действительное двуедино (не двуедин лишь Бог: "И вот благовестие, которое вы слышали от Него, и возвещаем вам: Бог есть свет, и нет в нем никакой тьмы" (Первое послание от Иоанна, 1, 5)). Все имеет свою оборотную сторону, но каждая пара едина, два – это разные проявления одного. Но по какой-то причине еще в древние времена одни сделали акцент на том, что все парно (Пифагор, Аристотель), другие на том, что все едино (Лао-цзы, Будда). Думается, и это вызвано Необходимостью, или законом самоорганизации Целого, единства разного, единичного-единого, прерывного-непрерывного, – – в этом и состоит загадка, парадокс Бытия. По необходимости одни предпочли членение, анализ с последующим синтезом, другие – нечленение, непротивопоставление. На какое-то время Запад и Восток забыли, что делают общее дело, хотя и разными путями, забыли цели своего назначения – освободить человека от ограниченности во имя спасения всего живого и неживого.

А может быть, и не могло быть иначе, каждой сторона предстояло пройти свой путь до конца, чтобы было с чем встретиться. Единство достигается при завершении пути, иначе это не единство, а принуждение; не взаимодействие, а взаимомучение.

Не случайно в "Книге Перемен" ("Ицзине") целая черта (ян) и прерванная (инь) сочетаются, олицетворяя последовательность и одновременность жизненных процессов. Так же не случайна функциональная асимметрия полушарий головного мозга: правое, более древнее, отвечает за целостное видение, интуицию, единство; левое – за логику, анализ и синтез. Но лишь вместе они обеспечивают жизнедеятельность Целого. В одно историческое время доминируют одни функции, определяя характер культуры, в другое – иные, в зависимости от поворотов Истории. Похоже, что в наше время доминанта смещается с левой половины на правую, с рационального, дискурсивного мышления на интуитивное, целостное. Все работает в колебательном режиме, говорят физики, функции правого полушария находились в пренебрежении в века рационализма. Теперь пришло время целостного взгляда, соединения разрозненного: прошлого-настоящего, чувства-разума, интуиции-логики, Востока-Запада. Одна половина находит другую, что свидетельствует о выходе сознания на новый уровень (на грани распада мир ищет Целое).

Может быть, человек, наконец, заглянет в себя, использует резервы памяти, активизирует накопленные за века знания, преодолеет инерцию мышления. Ведь это удивительно, что при живости западного ума, при подвижности содержания (постоянно меняющиеся идеи) сохраняется неподвижность формы, структуры сознания, которая, в сущности, не менялась со времен Аристотеля. Склонность к определенности, однозначности, к мысленной остановке движения, хотя со времен Гераклита известно, что все течет.

А может быть, неподвижность формы при подвижности содержания тоже обусловлена необходимостью: понадобилось упорядочивающее начало (Логос), чтобы высвободившееся, отделенное от Бытия, устремленное в бесконечность сознание вовсе не утратило опору, власть над самим собой.

Вполне возможно. Но пока приходится иметь дело с устойчивыми стереотипами: склонностью к дихотомии, линейности, к причинно-следственным связям, к статике, что, в частности, затрудняет понимание восточных текстов. На это сетовал еще американский знаток Востока А. Уоттс:

"Сложность и загадочность, с которыми сталкиваются западные исследователи дзэн, проистекают главным образом от непонимания принципов. мышления китайцев, принципов, которые значительно отличаются от наших и которые поэтому обладают для вас особой ценностью, ибо позволяют критически взглянуть на наши собственные идеи. Это не столь просто, как если бы мы пытались понять, чем, скажем, учение Канта отличается от учения Декарта, а кальвинисты – от католиков. Задача в том, чтобы понять разницу основных предпосылок, самого способа мышления, что чаще всего не принимается во внимание. И потому наше толкование китайской философии есть не что иное, как наложение типично западных представлений на китайскую терминологию... Трудность заключается не столько в языке, сколько в клише мышления, которые до сих пор отождествляются с академическим, научным способом рассмотрения вещей. Несоответствие этих клише таким предметам, как даосизм и дзэн, служит причиной неверного представления о том, будто так называемый "восточный ум" есть нечто непостижимое, иррациональное, мистическое" .

А. Уоттс писал это более 20 лет назад, но трудности не исчезли. Во многом они обусловлены не столько мировоззренческими особенностями, сколько инерцией мышления, нежеланием или неумением вникнуть в вопрос. Возражают против самой постановки проблемы "Восток – Запад", ибо нет, с их точки зрения, на Востоке того, чего не было бы на Западе, – ничего нового под луной. Конечно, востоковеды не столь хорошо знают Запад, но и западники не столь хорошо знают Восток, а стало быть, и не могут знать наверняка. Мудрый даос Чжуан-цзы говорил: "(Вся) тьма вещей живет, а корней не видно; появляется, а ворог не видно. Все люди почитают то, что познано знанием; а не ведают, что познание начинается лишь после того, как, опираясь на знания, познают непознанное" ("Чжуан-цзы", гл. 25). Или, ближе к нашему времени, английский исследователь японской литературы В. Г. Астон: "Даже Геродот и Платон, как ни далеки они от нас по своему мировоззрению, неизмеримо ближе стоят к нам по всем своим идеям, чувствам и моральным принципам, чем японцы 50 лет назад" .

Что по отношению к одной стороне Восток, по отношению к другой – Запад, спору нет, но отсюда не следует, что нет проблемы. Если нечто относительно, это еще не значит, что этого нет. Признавая единственным критерием Истины наглядность, мы недалеко продвинемся в актуальном познании Целого. Накопление знаний лишь предваряет открытия в науке, которые происходят, как правило, непредсказуемым образом. Открытия в науке и в искусстве подобны вспышке, озарению" как, скажем, явившаяся во сне периодическая система Менделеева. Однако наука пока не может объяснить механизм этих открытии. Не оттого ли, что укоренилось превратное представление о Целом – как слагаемом, а но присущем. Целое, о чем говорили и Кант, и Гумбольдт, недоступно дискурсивному мышлению, ибо не исчисляется, но доступно интуиции, озарению . Все, что сообщает нам великий Ум, неизмеримо, но всеобще. Почему же не вникать в то, что составляет основу творческой личности. Или сознание, подсознание, не освободилось от страха перед пламенем костра, на котором жгли "еретиков", и в конце второго, может быть последнего, тысячелетия? Одолевает страх перед самим словом "мистика", тогда как "разум есть мистика для рассудка" – по словам Ф. В. Шеллинга, – не более того.

Одни считают христианство порождением Запада, духом западной культуры, другие указывают, что оно родилось на Востоке и несет на себе его печать. Но христианство – и то и другое, не потому, что есть "восточное" и "западное" христианство, а потому что такова природа Целого. И буддизм ость северный (махаяна) и южный (хинаяна) (кстати, не случайно, видимо, учения соотносятся крест-накрест: запад-восток и север-юг), и дробиться это западно-восточное отношение может до бесконечности. Скажем, ответвления махаяны – северный и южный буддизм чань (япон. дзэн) в Китае. В каждой школе и даже в каждом адепте (если он, конечно, не догматик) есть то и другое. Таково уж свойстве Дао-Пути: "Одно инь, одно ян и есть путь" ("Сицычжуань", 1, 17). 

Можно сопоставлять как большие регионы, культурные материки, так и малые, принцип будет тот же. Если это Закон Целого, то он всеобщ, универсален, приложим к любому случаю. Положим, греко-христианский Запад можно противопоставить буддийскому Востоку, но и внутри греко-христианской цивилизации есть греческая наука и есть христианская религия, есть и то, что позволяет объединять их вместе. Равным образом поздний эллинизм отличается от раннего, скажем, в понимании прекрасного. Для греко-восточного космополитизма характерен универсализм, прекрасное воплощает всеобщее, вечные законы бытия. В эллинизме римском преобладает индивидуальное начало – каждая вещь располагает своей мерой прекрасного. Если одни ставят акцент на всеобщем, едином, то другие – на индивидуальном, единичном.

Так, собственно, и двигалась мысль, переходя от одной крайности к другой, от утверждения всеобщности единства, непрерывности к утверждению всеобщности прерывности, атомизма . И этот колебательный режим продолжался до тех пор, пока наука, в лице Н. Бора, не доказала принципиальную непротиворечивость прерывности и непрерывности, последовательности и одновременности, признав закон дополнительности (корпускула и волна – единые свойства света). Это открытие способствовало смене парадигмы научного мышления, переходу от принципа "исключенного третьего", доведенного до крайности – "или то, или это", "третьего не дано", к целостному мышлению – "и то, и то", в соответствии с законом самой природы. Процесс сближения двух типов мышления признавали и Н. Бор, и В. Н. Вернадский, но лишь в последнее время; этот факт становится достоянием науки, опять же благодаря усилиям не столько востоковедов, сколько, в частности, физиков, с большой пользой для дела прибегающих в своих научных изысканиях к восточной методологии (в качестве примера могу привести имя такого ученого, как С. П. Курдюмов).

В среде же гуманитариев, как ни странно, комплекс недоверия к восточным знаниям все еще дает о себе знать, хотя и появляются обнадеживающие симптомы, скажем, такие публикации, как "В поисках сознания" Ю. Шрейдера, философа по образованию. Опираясь на разработки буддолога Л. Э. Мялля, автор дает толкование Дхармы – текста, порождающего новые тексты. Прочтение дхармы всегда сугубо личное, ибо она неоднозначна, не имеет постоянного смысла и зависит от способности к восприятию – не к усвоению, подражанию, а к индивидуальному осознанию, пробуждению подсознания. И это" принципиально новое понимание самого процесса сознания как со-творчества. Говоря словами Н. Бора, человек начинает ощущать себя не только зрителем, но и участником в великой: драме существования. Коренным образом меняются умственно-нравственные установки, избавляя от псевдосознания (или "антисознания"), которым до сих пор удовлетворялся человек. Сознание сводилось к "работе смысловых клише, заготовленных впрок, и это последействие есть лишь имитация сознания (и, быть может, весьма искусная), лишь воспроизведение сознательных форм поведения, сознание машиноподобное" (это имел в виду А. Уоттс, говоря о причинах труднопереводимости восточных текстов). По определению М. К. Мамардашвили, "сознание есть акт осознания", думания, а не послушания; избавляет человека от "синдрома зомби" (мифических существ, нелюдей, имитирующих человеческие реакции). "Обнаружить этот синдром в реальной жизни, наблюдая отдельные реакции и акты поведения, нельзя. Увидеть можно лишь порожденные им социальные эффекты. Например, степень засорения языка смысловыми штампами, которые исключают личное осознание истинности или правдивости высказываний, личное различение добра и зла".

Соединение субъекта-объекта, непосредственное включения человека в акт осознания себя и мира – признаки рождения нового мышления. Подобные ростки позволяют надеяться, что Восток не останется для нас "вещью в себе", а сослужит службу будущему, которое пока неясно. Сам факт живучести пары "Восток – Запад" говорит о ее неслучайном характере, но понять этот многомерный тип связи невозможно, водя указкой по географической карте. На уровне множества на найти единства. Можно обо всем сказать через одно, но нельзя об одном сказать через все. Восточные мудрецы учили видеть одно, таящее в себе Все, – непроявленный мир, который постигается через личное прочтение универсального текста при полном сосредоточении на нем, когда исчезает грань субъекта-объекта. В противном случае неизбежно разобщение: сначала рвутся связи человека с природой, потом человека с человеком, потом человека с самим собой. Чтобы остановить распад я возникла потребность в целостном подходе, где одно не отпадает от другого, а воссоединяется с ним.

Понятно, что для данной книги пространственная определенность – где Запад, где Восток – не имеет принципиального значения. Важно – как они соотносятся между собой, образуя Целое. Понятия Восток и Запад условны, меняется их содержание: подвижны, смещаются границы, но существование их неизбежно, как неизбежны две стороны одного ("Восток и Запад – по Гегелю, – есть в каждой вещи"). Это в дзэн возможен хлопок одной ладонью. Говоря словами чаньского патриарха Хуэйнэна, "для просветленного нет ни Запада, ни Востока". По это для просветленного! А нам, грешным, ничего не остается, как понять принцип Целого, чтобы не нарушать то, на чем все держится.

Естественно, в своих рассуждениях я буду опираться на определенную конкретику: говоря о Западе – на культуру средиземноморского региона, антично-христианский мир, а говоря о Востоке – на культуру буддийско-даосско-конфуцианского мира (главным образом Китая и Японии – в силу своей специализации). Можно было бы соотнести другие культуры, результат получился бы тот же: они всегда соотносятся как дополнительные, и ни одна культура не дублирует другую. Поскольку же разное сознание по-разному видит текст, я могу предложить лишь свое прочтение и на большее не претендую.

Если брать мировую культуру в целом, то нетрудно убедиться, что в какие-то времена доминировали западные акценты, а какие-то – восточные. Все колеблется в рамках гомеостаза, и культура не составляет исключения. Она как бы дышит, ее сердце бьется в определенном ритме, в Ритме исторической среды, устремляясь к метаисторическому полю. Один этап культуры проходит под знаком инь, в скрытой, приглушенной форме, в миноре, другой – под знаком ян, в открытой, яркой тональности, в мажоре. Инь, достигая предела, идет на убыль, поднимается дух ян, ян, достигая предела, идет на убыль, восходит дух инь. И так во всем. Таков всеобщий: закон – дао. В истории мировой культуры то восточная парадигма оказывалась ведущей, то западная, но совпасть они не могли, иначе прекратилось бы движение от одного к другому, пульсация Целого. По выражению японского поэта Китамура Тококу (1868 – 1894), "поток стремится с Востока на Запад. и с Запада на Восток. Страны света являют собой лишь стороны великого мира идей... Все высшие проявления человеческого духа сообщаются между собой" . Сообщаться же может лишь-то, что на одном уровне различно, на другом – едино.

Поисками несходства можно не заниматься, но тогда не откроются законы мирового Целого. Мало показать разницу Запада и Востока, нужно еще понять, чем эта разница обусловлена. Каждая нация дополняет другую, что и делает все нации взаимонеобходимыми. И потому уже каждый народ обязан сохранить свою культуру, лицо, исполнить свою партию в мировом хоре. Мировая культура может существовать при условии неповторимости ее выражения.

Я вынуждена вновь обращаться к этому больному вопросу, к превратному представлению о том, что есть Единство. До сих пор живо представление, что единство есть подобие (ради которого все средства хороши), тогда как подобие (тем более-навязанное) исключает возможность единства. Это справедливо в отношении и народов, и отдельных людей. Механическое представление о целом порождает чувство и национальной, и личной ущемленности – дефицит достоинства. Видимо, лишь целостному мышлению доступна тайная природа индивидуального, и, видимо, злободневностью темы объясняется интерес к таким мыслителям, как В. фон Гумбольдт, утверждавший: "В индивидуальности заключена тайна всего бытия". Все овеяно дуновением Целого: "Мною движет глубокое чувство того, что все рождающееся в душе, будучи истечением единой силы, составляет одно большое целое и что все единичное, словно-овеянное тою же силой, должно нести на себе признаки своей связи с этим целым". Целое для Гумбольдта не слагаемое или творимое, а присущее; не внешнее, а внутреннее. Индивидуальное есть мера всеобщего, а не наоборот: единичное и есть единое, и нет единого вне единичного. Значит, разрушая по неведению единичное, разрушаем Единое. Человечество реализуется через человека, через его осуществление. Полнота индивидуального ведет в царство Свободы, всякая иная свобода неистинна, как неистинна свобода дикарей или цивилизованных варваров, лишенных чувства внутренней свободы и не испытывающих в ней нужды. "Объективная истина проистекает от полноты сил субъективно индивидуального" .

Значит, путь к Единству – через завершение единичного, реализацию каждой сущности. И это универсальный закон. Лишь индивидуальные, самобытные культуры, не утратившие своей внутренней силы, способны выживать как причастные Единому, мировой культуре и через нее – всему человечеству. Безликость же смерти подобна, предвестник гибели. Если одна культура уподобляется другой, она просто исчезает с лица земли за ненадобностью, как порвавшая связь с Целым, как не выполнившая своего назначения.

Целое, известно, обладает свойствами, не присущими частям, но питательная мощь единого поля культуры зависит от" силы каждой из них. Значит, национальные культуры получают силу не только от собственных корней, национального субстрата, но и от мирового Целого, придающего многообразию" единство.

Нет и не может быть не только двух одинаковых культура по и двух одинаковых индивидов. Совпадать могут только маски, не природные лица (природа не терпит подобия, что не мешает ее единству). Если мы вспомним тех, кто созидал духовную культуру человечества, то не обнаружим сходства. Каждый ручей, если хватает силы, пробивается в океан мирового знания, но попадает в него своим путем. Каждый из мудрецов идет своим путем и потому служит общему делу. "Не иди по следам древних, но ищи то, что искали они", – говорил Кобо-дайси . Когда один повторяет другого, прерывается связь времен. И память нужна, и забвение, лишь бы не было чего-то одного.

Двуединство мира – жизненно важно, от него зависит благополучие Целого. Взаимообогащаясь, культуры Востока и Запада актуализируются, становятся достоянием каждого, не дожидаясь, пока ученые осмыслят этот процесс. Взаимопроникновение по временным и пространственным параметрам (прошлое-настоящее, Восток-Запад) – есть спонтанный процесс, поставивший Восток и Запад перед необходимостью извлечь уроки из исторического опыта друг друга. Не к тому следует стремиться, чтобы между ними исчезла разница (это все равно невозможно, как невозможно изъять вторую сторону вещей) а к тому, чтобы они стали друг к другу лицом, говоря словами поэта. Не разница должна исчезнуть, а непонимание.

Попробуем, наконец, взглянуть на проблему Восток – Запад под углом зрения XX в. Если функциональная асимметрия представляет собой условие жизнедеятельности целого, то не будем пренебрегать ею, а воспользуемся как методологическим принципом, отражающим реальные связи. Интерес к Востоку в ваше время вызван не столько естественной потребностью узнавать новое, сколько методологической актуальностью, необходимостью Встречи разъятых половин. Знакомство с восточными учениями сделает наше мышление более гибким, более подвижным, более восприимчивым к ценностям иного порядка. Восток и Запад самопознаются друг в друге.

"Все имеет восточную и западную стороны", – утверждал Чжуан-цзы двадцать четыре века назад. "(Так), узнав, что Восток и Запад друг другу противоположны, но что ни тот, ни другой отрицать нельзя, (можно) определить роль (каждого как части" ("Чжуан-цзы", гл. 17). И ближе к нам говорил Гегель: "Единство и различие – это звучит бедно и жалко по сравнению, например, с великолепием солнца, с востоком и западом... Восток и Запад присущи каждой вещи" . (Кстати, слово "вещь" в китайском языке пишется двумя иероглифами – "восток" и "запад". Если на уровне микромира существует такая связь, как она может не существовать на уровне макромира?) Гегелю же принадлежит мысль: "Форма романтического искусства имеет своей родиной два полушария: Запад – уход духа в его субъективный мир, и Восток – первое расширение сознания, стремящегося освободиться от конечного" .

О двуединстве Востока – Запада размышлял П. Я. Чаадаев:

"Мир искони делился на две части – Восток и Запад. Это не только географическое деление, но также и порядок вещей, обусловленный самой природой разумного существа: это – два принципа, соответствующие двум динамическим силам природы, две идеи, обнимающие весь жизненный строй человеческого! рода. Сосредоточиваясь, углубляясь, замыкаясь в самом себе, созидался человеческий ум на Востоке; раскидываясь вовне, излучаясь во все стороны, борясь со всеми препятствиями, развивается он на Западе... На Востоке мысль, углубившись в самое себя, уйдя в тишину, скрывшись в пустыню, предоставила общественной власти распоряжение всеми благами земли; на Западе идея, всюду кидаясь, вступаясь за все нужды человека, алкая счастья во всех его видах, основала власть на принципе права; тем не менее и в той, и в другой сфере жизнь была сильна и плодотворна; там и здесь человеческий разум не имел недостатка в высоких вдохновениях, глубоких мыслях и возвышенных созданиях. Первым выступил Восток и излил на землю потоки света из глубины своего уединенного созерцания; затем пришел Запад со своей всеобъемлющей деятельностью, своим живым словом и всемогущим анализом, овладел его трудами, кончил начатое Востоком и, наконец, поглотил его в своем широком обхвате" .

Почти 150 лет назад написаны эти строки, и теперь приходится переоткрывать открытое твоими же соотечественниками, Никуда не денешься, утрачена связь с прошлым. Но даже такому глубокому мыслителю, как Чаадаев, трудно было предположить, что Запад, слава богу, так в не сможет поглотить Восток, потому, что "это два принципа, соответствующие двум: динамическим силам природы", скажем, инь-ян. А инь-ян – едины, друг без друга не существуют и лишь со временем меняются местами. Может быть, когда-то Запад будет больше походить на Восток, а Восток на Запад, но разница между ними не исчезнет – по закону функциональной асимметрии. И не так важно, какая цивилизация древнее, что предшествовало, что последовало, важно, чтобы стороны сообщались между собой, преодолев надуманный (не без корысти) европоцентризм и востокоцентризм. Центр у земного шара один, два центра. образовали бы две планеты. Не разница должна исчезнуть, а непонимание, а вместе с ним и чувство превосходства одних над другими.

Раньше лишь мудрецы (интуиция гения) проникали в природу Единого, теперь она становится предметом научного рассмотрения. Речь идет о новом качестве знания, о стадии интеграции. Запад преуспел в освоении внешнего мира, мира объектов, математической методики, но меньше преуспел, а то и вовсе не преуспел в освоении человеческой природы, законов? сознания. Оттого и вспыхнули разговоры о человеке, как будто впервые его заметили. Почему же в таком случае не прибегнуть к услугам Востока? Не повторять же пройденный путь, на который у восточных народов ушло не одно тысячелетие! И где взять время? Конечно, на Западе темпы иные и, может быть, удалось бы сократить путь, наверстать упущенное, скажем, за 500 лет, но ведь и их нет. А главное, зачем? Зачем проходить пройденное, открывать открытое, отказываться от тысячелетней работы ума, которая только и ждет своего осмысления. Ведь ни Индия, ни Китай, ни тем более Япония не считают зазорным пользоваться западной наукой. Мысль не знает границ пространства и времени, лишь бы люди не возводили их, не препятствовали естественному процессу обмена, тем более что одним есть что сказать другим.

Итак, традиционные учения Востока сосредоточены на Человеке: даосизм – на отношении человек – природа; конфуцианство – на отношении человек – человек и человек – общество; буддизм – па психике, сознании; и преуспели восточные мудрецы в познании человека не менее, чем западные в познании материи. О необходимости синтеза восточного и западного знания более полувека назад говорили ученые мира, в том числе В. И. Вернадский, имея в виду неизбежный процесс интеграции, которым будет сопровождаться переход человечества в новую фазу "единого исторического процесса, охватившего всю биосферу планеты". Процесс образования мирового Целого, "современной вселенскости жизни", делает возможным и даже неизбежным целостное знание. Девятнадцатое и особенно двадцатое столетия "коренным образом изменили религиозную и философскую структуру всего человечества и создали прочную почву для единой вселенской науки, охватившей все человечество, дав ему научное единство". Оно обусловлено несовпадением путей, которыми шли Запад и Восток, и неизбежностью Встречи.

"По-видимому, в течение поколений, близких к Пифагору, Конфуцию... и Шакья-Муни, – полагает В. И. Вернадский, – философско-религиозные центры Старого Света находились значительное время в культурном обмене.

Новый обмен, сравнимый с этим первым, начался в века, нам близкие. Философская мысль долгие столетия шла в этих центрах независимо, наиболее мощно в Индии и в эллинско-семитском... По-видимому, индийская логика пошла глубже логики Аристотеля, а ход философской индийской мысли почти, тысячу лет назад... достиг уровня философии Запада конца ХVIII в."

То, что видит большой ум, становится реальностью. Действительно, почти все страны мира пришли во взаимодействие, созидая общее духовное поле. Народы, узнавая друг друга волей-неволей сближаются. Интеграция в пространстве ведет к интеграции в духе, чему способствует знание Востока.

"Ближайшее будущее, вероятно, многое нам уяснит, но уже сейчас можно утверждать, что основное представление, на котором построена (спекулятивная) философия, абсолютная непреложность разума и реальная его неизменность, не отвечает действительности. Мы столкнулись реально в научной работе с несовершенством и сложностью научного аппарата Homo Sapiens. Мы могли бы это предвидеть из эмпирического обобщения эволюционного процесса. Homo Sapiens не есть завершение создания, он не является обладателем совершенного мыслительного аппарата. Он служит промежуточным звеном в длинной цепи существ, которые имеют прошлое и, несомненно, буду иметь будущее... В тех затруднениях понимания реальности которые мы переживаем, мы имеем дело не с кризисом науки, как думают некоторые, а с медленно и с затруднениями идущим улучшением нашей научной основной методики Идет огромная в этом направлении работа, раньше небывалая".

Одним из первых ученый понял что коренным образом меняется сам принцип мышления, характер логики, которая перестает быть исключительно логикой понятий, какой она была со времен Аристотеля; меняется теория познания, создается новая методика "проникновения в неизвестное", выражаемое в виде "символа", порождаемого интуицией, – "нового понятия, отвечающего реальности".

Мы еще не до конца осознаем значение этой перемены, которая в корне изменит мышление человека, приведет к расширению сознания. Это процесс спонтанный, объективный, и есть факторы, способствующие ему и тормозящие его. Изменилось представление о физической картине мира, что не может не изменить структуру сознания, не приблизить к адекватному образу мира. Процесс интеграции знания необратим:

"Величайшим в истории культуры фактом, только что выявляющим глубину своего значения, явилось то, что научное знание Запада глубоко и неразрывно уже связалось в конце XIX столетия с учеными, находящимися под влиянием великих восточных философских построений, чуждых ученым Запада, но философская мысль Запада пока слабо отразила собой это вхождение в научную мысль живой, чуждой ей философии Востока; этот процесс только что начинает сказываться...

Мы увидим позже, что новые области естествознания, к которым принадлежит биогеохимия, в области философии Востока встречают более важные и интересные для себя наведения, чем в философии Запада" .

Интерес ученых к буддийско-даосской модели мира закономерно вытекает из тех задач, к которым подошла современная паука, вступившая в третью фазу "научной революции" (тезис – классическая наука, антитезис – вторая научная революция, синтез – то, что происходит сейчас). Законы, открытые древними, неожиданно обрели актуальность, отвечая задачам науки, прежде всего в постижении Целого. Центр везде, в каждой точке, или – каждая вещь имеет свой центр, что и делает ее целостной, уникальной. Все имеет точку сопряжения с Единым. Происходит естественное смещение доминанты с внешнего критерия на внутренний, с количественного – на качественный. Меняется представление о законе причинной связи: каждое явление само себе и причина и следствие. На смену линейному, последовательному типу связи, где одно с неизбежностью вытекает из другого, внушая представление о сугубой зависимости от внешних причин, приходит представление об одновременном, целостном характере связей – "одно во всем, и все в одном". Целое же неисчислимо, предполагает особый метод познания.

Восточная методика соотносится с западной по тому же принципу дополнительности, и потому уже невозможно ставить вопрос, какая из методик предпочтительнее: обе необходимы для образования Целого., Обе обусловлены традиционной моделью мира, в одном случае – дуальной, в другом – недуальной во имя наступления долгожданной Встречи, Целостного знания. В XX в. налицо, фазовое совпадение двух форм Знания, путей их саморазвития, что свидетельствует о завершении некоего глобального цикла. Ахиллес догнал черепаху. Запад не вернулся на круги своя (как солнце, закатившись на Западе, восходит на Востоке), но выходит на новый виток спирали, новый виток Эволюции, обещающий вывести человека в Ноосферу, если он не будет слишком сопротивляться. Может быть, Мудрость, Всезнание (праджня) дождалась своего часа, своего Мастера (упая), который осуществит Интуицию древних.

Можно сказать, Восток выполнил свою метафункцию, сохранив и донеся до XX в. почти в первозданном виде учения мудрецов, и Запад, научившийся действовать и претворять в жизнь идеи (нередко с излишней поспешностью), надо думать, выполнит свою метафункцию и осуществит великий Синтез (пример Японии подтверждает возможность и плодотворность такого синтеза). О фазовом совпадении свидетельствуют фундаментальные открытия в физике, астрономии, биологии – теория относительности (на нее опосредованно, скажем через Маха, оказала влияние буддийская концепция сущего как не-сущего) нестационарная модель мира, принцип дополнительности, вероятностные законы, волновая и квантовая теории, новое понимание физического вакуума (близкое буддийской шуньяте), признание полицентризма (сингулярность как антитеза моноцентрических моделей) и вытекающий отсюда интерес к структурному единству мира, признание способности материи к самоорганизации (синергетика), закон гомеостаза, двойная спираль ДНК и т.д. Все эти законы и представления по своему выражены восточными мудрецами. То, что открывалось интуиции древних в созерцании, подтверждается Наукой, математической логикой, а это служит доказательством истинности знания. Сама наука переходит в новое качество, на уровень целостностного мышления, гарантирующего целостность жизни. Не случаен интерес к языку символа, в котором соединятся "мысле-образы" Востока с логической структурой Запада, предваряя язык будущего – разума-чувства, поэзии-науки, логики-интуиции. Две стороны единого Дома, два типа энергии – инь-ян (точнее, энергии-инерции, движения-покоя, которые присутствуют друг в друге, как и две формы знания). Вводя в творческую лабораторию тот минимум сведений, которые можно почерпнуть из востоковедных работ, ученые не только расширяют сферу теории и практики, но и подтверждают на деле всечеловеческий характер Знания, каким бы эпохам и народам оно ни принадлежало. Тем самым осуществляется вселенское назначение Науки, которой недоступно лишь то, что недоступно пока уму и сердцу человека.

По мере осознания человека как Целого, или как Цели, акцент будет смещаться на нравственную сторону восточных учений, главное назначение которых – открыть человеку глаза на самого себя, на моральность естественного закона – дао. Космос есть отклик на поступки живых существ: вызывая peзонанс во вселенском организме, они наращивают или изживают свою и всеобщую Карму. Одно во всем, и все в одном; физическое и психическое, материальное и духовное неразъемлемы, взаимообусловлены. Где исчезает нравственная память; там рвутся всеобщие связи и вслед за природой гибнет человек.

Пока ни Восток с его целостным мироощущением, идеей равного ко всему отношения, ни Запад с его фаустовским томлением по бесконечности, с его аналитикой, ускоряющей ход истории, не создали достойной жизни для человека. И, может быть, впервые именно в XX в., несмотря на все его вихри, способные разрушить планету (а может быть, благодаря им), появляется надежда на спасение. Настало время Целого человека, поисками которого занимались и древние греки, и древние китайцы, но так и не нашли. Целостный человек гарантирует целостность мира (по закону соответствия субъекта-объекта: "каков человек, таков и мир"). Мир же, действительно, как и предсказывал Вернадский, уподобляется целостному организму (зализывая раны), но, стало быть, и угроза ему обретает целостный характер (в случае атомной или экологической катастрофы никого не останется – человечество смертно).

Значит, сама История, сама Необходимость, которую мы продолжаем недоощущать, приводят к неизбежности Встречи культур в пространстве (Восток – Запад) и во времени (прошлое – настоящее во имя будущего). Гуманизм имеет шанс стать "завершенным", всеобщим. Само понятие "завершенного гуманизма" говорит о его полноте, неизбирательности – о преодолении исторической ограниченности. Истинный гуманизм – гуманизм для всех, а не гуманизм только для кого-то. "Завершенный" гуманизм распространится не только на человека, но и на животных, на растения, на книги, музеи, на все создания рук человеческих, на творения природы – леса, реки, горы, ибо человек очеловечится. Но если этого не будет, то не останется лесов и рек, среды обитания, и человеку некуда будет деться, и воздается ему по заслугам.

Все зависит от того, успеет ли сам человек перейти с уровня функции на уровень сущности, т.е. успеет ли познать себя. Тогда и все вслед за ним, своим водителем, перейдет с уровня функции на уровень сущности, т.е. станет самим собой, обретет свою подлинную природу, гуманизм в том числе. Любая вещь, достигая полноты, уже не может быть лишь средством, как и любое явление культуры, природы, мышления или языка. Завершаясь, обретая полноту, и язык становится самоценным, полнокровным и вместе с тем начинает в полную силу воздействовать на окружение. Раньше лишь мудрецы или гении являли Слово в его полноте, которое потому избежало тления. При целостном мышлении к каждому вернется живое Слово.

Проходит время, когда одномерное, "усеченное сознание" выхолащивало мысли мудрецов, превращая их в свою противоположность. Человек любит вспоминать (всуе), что он "мера всех вещей", не задумываясь над смыслом этих слов. Мера мере рознь, и реальная его мера пока мала по причине неведения и страха, от которых он только начинает избавляться. Т. е. его нынешняя мера не соответствует истинной. Принимая же неистинную меру за истинную, он лишает себя, а вместе с собой и все остальное полноты существования, а то и вовсе жизни, ибо его мера может и не предусматривать жизни другого. Значит, стоит задуматься, та ли это мера, которая предназначена ему природой. Ведь если человек видит в другом функцию, скажем, к природе или к науке подходит с точки зрения "что я с этого буду иметь" (не "иметь, чтобы быть", а "быть, чтобы иметь", по сути, в этом разница между истинной и неистинной мерой человека или между нечеловеком, или недочеловеком, и человеком, которым он еще может стать), значит, сам человек пока лишь функция, какие бы посты он ни занимал или) как бы ни мнил себя "богом или "сверхчеловеком". Иначе говоря, истинной мерой может быть лишь истинный, целостный человек, а нецелостный так и будет усекать мир по своему и подобию, о чем бы ни шла речь – о природе или культуре, о поэзии или науке. Как же, он "мера всех вещей", значит, все они должны быть уменьшены до его размера, иначе, как он Я будет чувствовать себя среди них, если они окажутся больше его и в его сознание не укладываются? (И хотелось бы, и трудно избавиться от теней прошлого, которые, хотя и малы, но, когда их много, затмевает свет.)

Целое не подобно другому, оно всегда уникально, индивидуально и потому незаменимо и независимо. Части же подобны, не зависят от себя, легко заменяются, приносятся в жертву, в общем, с ними мало считаются. Зато не могут не считаться с Целостным человеком, ибо он Свободен, независим от обстоятельств. Обретая себя, свою подлинную природу, он обретает и полную меру свободы, а свободный человек не посягает на свободу другого. При целостном человеке гармонизируются все отношения, все приходит в лад, ибо сама человеческая сущность не допускает насилия, отношения господства-подчинения, чьей-либо неволи, рабства в каких-либо формах.

По своей природе не все равно, но все едино, лишь находится на разном расстоянии от центра круга, символизирующего свободного человека, и через иерархию, ступени знания приближается к центру. В потенции все едино: "Это есть ты" (тат твам аси) – сквозная мысль Упанишад, оказавшаяся близкой и Л. Н. Толстому: "Одна есть религия – это та, что одно во всех"... "Tat twam asi" – "Кто ты?" – "Я есмь ты" .

О том же говорил Вивекананда:

"Это грандиозная идея духовного Единства Вселенной... единственная и бесконечная Сущность, которая существует в вас, во мне, во всех, в моем я, в Душе... идея, что вы и я не только братья, но вы и я одно" . Или, говоря словами японского мастера Сёо, учителя сингаку ("учения о сердце", распространенного в Японии XVII в.): "Если у Вселенной одно сердце, значит, каждое сердце – Вселенная". Кавабата Ясунари вспоминает в "Элегии" слова мастера: "Разве это не великое празднество духов!? Духи Дынь, баклажанов, поспевших в атом году плодов персиков, персимонов, груш и вод реки Кайагава. Души живущих и души умерших вдруг сходятся вместе, безропотно, просто так (букв. мусин-мунэн – буд. понятие: без каких-либо намерений – Т.Г.). Разве это не благодать – праздник единения духов!" .

Наверное, такое вот ощущение – что все на свете имеет свое сердце и тебе это открыто – и делает человека свободным. Если так станут смотреть на вещи, то можно не беспокоиться за будущее планеты. Экологическое чувство по природе своей всеобще. Как сказано у Достоевского: "Все океан, все течет и соприкасается, в одном месте тронешь – в другом конце мира отдается". Но "без чистого сердца – полного, правильного сознания не будет" .

Вселенское знание, вселенское соучастие потребует "вселенскости" каждого. Единое возможно при полноте единичного. Это относится и к человеку, и к народам. Истинное единство, Единство высшего порядка – когда другим не тесно, – в свободе, не по необходимости, а по потребности, духовного общения, без которого не может обойтись человек ли, нация, осознавшая себя. Целое открыто Целому. Если раньше объединялись по необходимости (скажем, национальное единение во имя защиты отечества или защиты своего языка, культуры), то при свободном общении – по зову сердца.

Путь к этому – через осознание себя каждым ("познай самого себя"), ощущение личной предназначенности и личной ответственности за состояние гомосферы. Все остальное – лишь более или менее благоприятные или неблагоприятные условия для пробуждения личности .

В конечном счете для осознавшего себя историческая или социальная ограниченность не может быть ни помехой, ни оправданием (ответственность всегда личная, коллективной же бывает безответственность). До сих пор человек искал оправдания, возлагая вину или надежду на какую-то внешнюю силу, скажем, сетуя на безразличие бога (что меня особенно умиляет: будто Бог должен решать его проблемы, ибо тогда бы Он и не был Богом) или на происки Сатаны ("черт попутал"), на несовершенство социума или тупость аппарата, т.е. на что угодно, только не на себя. Так было веками и продолжается сейчас. Но пройдя через все круги ада, человек уже выглядит неискренним, делая вид, что он не виновен в происходящем. Все ко всему причастны, если "все в одном, одно во всем".

Безликие порождают безликость, тоталитарные режимы. Фашизм держался на отрицании индивидуального. Но там, где исчезает индивидуальное, исчезает связь с Бытием. В этом уязвимое место теорий о всеобщем счастье. Через индивидуальное осуществляется связь с Бытием, Недаром фашизм ассоциируется с сатанизмом, а его лидера называют Антихристом. И к этому следовало бы отнестись серьезнее, чем мы это делали до сих пор . По сути, это метафора неблагополучного состояния психики – не-свободы, к которому приводят и которым порождаются тоталитарные режимы. Антихрист, посланник Сатаны, является при социальных недугах, когда силы Разрушения берут верх над силами Созидания. Истоки же Разрушения лежат в конечном счете в отпадении от Целого – в эгоцентризме лидера и его воинства. "Чем больше Люцифер сосредоточивался в самом себе, тем было хуже ему и всем духам, которых он лишил радости сладостного восхождения к их первоистоку, – полагал И. В. Гете. – Так свершилось то, что мы зовем отпадением ангелов... Поскольку же все зло, если простительно так называть его, пошло от Люциферовой односторонности, то вполне понятно, что сотворенному им бытию недоставало лучшей его половины" . Или, как сказано в Евангелии, он "придет во имя свое" (Ин., 5, 43), чтобы себя восславить. Царство Антихриста – царство зла, где "люди будут себялюбивы, горды, надменны, злоречивы, непослушны родителям, неблагодарны, нечестивы, немилостивы, неверны слову, клеветники, невоздержаны, безжалостны, чужды любви и добру, предатели, наглы, напыщенны" (2 Тим., 3, 2-4). Антихрист – кровавый гонитель всех "свидетелей" Истины, утверждающий свою ложь насилием .

Что ж, знакомая картина. И Ф. Ницше предчувствовал Его приход, и К. Леонтьев, и Вл. Соловьев, и Н. Бердяев. Ф. М. Достоевский страшился безбожной цивилизации. Но что порождает Антихриста? Он является тогда, когда души готовы его принять, призывают к себе. Значит, Антихрист им нужен. Каждый понемногу попустительствовал злу, хотя бы смиряясь с ним, и Зло явилось, невиданное по масштабу. Антихрист не имел бы такой силы. если бы не имел опоры в своем воинстве – власти над умами. В состоянии душевной усталости, бездуховности люди сами притягивают губителя. Потому и говорится: начни с себя, загляни в собственную душу. Все в душе человеческой, или, как сказано в Вималакирти-сутре: "Все веши порочны, когда порочен ум, и все вещи чисты, когда ум чист" . Когда ум не чист, душа смущена, тогда и вызывается из Небытия зловещая фигура Антихриста. Маленькие антихристы рождают большого, воплощая свои рабские чаяния . Та же структура – "одно во всем, и все в одном", только перевернутая наоборот – вездесущим, всеприсущим становится малое измерение – Зло, когда с ним мирятся.

Лидеры тьмы агрессивны: не в состоянии победить себя, жаждут победить других – через их унижение. Они не выносят одиночества и не могут его избежать, – превозносимые толпой, отвергнуты Бытием. Им не остается ничего другого, как питаться страхом и раболепием толпы . Об этом лучше не скажешь, чем Августин:

"Откуда сам дьявол? Если же и сам он, по извращенной воле своей, из доброго ангела превратился в дьявола, то откуда в нем эта алая воли, сделавшая его дьяволом?... Где же зло и откуда и как вползло оно сюда? В чем его корень и его семя? Или его вообще нет? Почему же мы боимся и остерегаемся того, чего нет? А если боимся впустую, то, конечно, самый страх есть зло, ибо он напрасно гонит нас и терзает наше сердце, – зло тем большее, что бояться нечего, а мы все-таки боимся" ("Исповедь Блаженного Августина", VII, 3, 5; 5, 7).
О том, что зло не субстанционально, не присуще Бытию, а творится по людскому неведению, знали мудрецы Востока и Запада, Будда и Максим Исповедник. От зла избавляются, очищая сознание. Потому и призывал Будда: "Трудитесь прилежно!", но прежде осознав смысл Труда: ведь можно трудиться и во благо и во зло. От осознания смысла жизни зависит участь Целого – отпадет или нет человек от Бытия в свободном выборе.

О том же на языке своей культуры говорил В. Гумбольдт:

"Выявление человеческой духовной силы, в разной степени и разными способами совершающееся в продолжение тысячелетий на пространстве земного круга, есть высшая цель всего движения духа, окончательная идея, которая должна явственно вытекать из всемирно-исторического процесса, ибо возвышение или расширение внутреннего бытия – вот то единственное, что отдельная личность, насколько она к этому причастна, вправе считать своим нетленным приобретением, а нация – верным залогом будущего развития новых великих индивидуальностей".

Что же мешает познать себя и через это познать Истину? Будда говорил: не привязывайся к ложному, ибо если не привязываться к ложному, к вещам, идеям, то истинное Я само собой проявится. Стало быть, человек сам себе обуза, сам себе помеха на Пути и сам может освободиться, никто другой за него этого не сделает, не избавит от бремени страстей и заблуждений. И я пишу эту книгу по своему, в меру своего понимания, но чем больше в ней от прежних времен, тем ближе она современности. Каждый причастен Истории, и тот, кого уже нет, и тот, кто есть, и тот, кто будет. В этом тайна Бытия – поистине, лишь Индивидуальное может стать Всеобщим. Новое мышление, надо думать, породит новую Науку, новое Искусство, ибо не будет посягать на их свободу, устранит преграды на пути, очищая и расширяя сознание" Каждому явится возможность стать самим собой. Так или иначе, если удастся сообща распутать хотя бы один узелок на ковре Истории, легче будет понять, как сплеталась Ткань, ибо завязаны нити на один манер (может быть, с разной частотностью).

А закончить хотелось бы эту вводную главу словами полюбившегося мне автора "Книги о чае": "Мы долго шли разными путями, но почему бы нам не дополнять друг друга? Европейцы извлекли из экспансии выгоду, но потеряли покой. Мы взлелеяли гармонию, а она не сумела противостоять силе извне... Так не лучше ли нам просто встречаться время от времени за чашкой чая?!"

0


Вы здесь » New Games Corporation » Библиотека » Т.П. Григорьева "Дао и Логос"(встреча культур)


http://apbb.ru/